Совместное с Анной Боровиковой интервью журналу «Серебряный город»
Источник: журнал «Серебряный город»
Великий шансонье Шарль Азнавур изменил в молодости форму носа по совету Эдит Пиаф, оплатившей ему операцию. Так ему стало психологически комфортнее выходить на сцену и смотреть в зал на публику. Конечно, мы часто придумываем себе недостатки, видим неприглядность там, где ее нет. Патологическое недовольство внешностью – болезнь, которую надо лечить. Но в то же время исправление изъяна и правда позволяет нам стать увереннее в себе, иногда делает нас счастливее. Особенно если этот изъян приобретен в результате заболевания (онкологического, кожного и т. д.) или внешнего воздействия (травмы, аварии и т. д.). Сегодня реконструктивная пластическая хирургия – обязательный этап реабилитации пациентов после многих болезней, важная сфера медицины, направленная на улучшение качества жизни.
Но все же в первую очередь мы отправляемся на прием к пластическому хирургу в надежде избавиться от возрастных изменений. О том, как в этом желании повернуть время вспять или улучшить себя не перейти опасную черту, мы поговорили с пластическими хирургами Анной Боровиковой и Алексеем Тамаровым. Будучи семейной парой, они много лет оперируют вместе. Более того, отец Анны – профессор Боровиков, ставший учителем ее и Алексея, – стоял у истоков отечественной пластической хирургии.
Главный тренд глобального рынка пластической хирургии – наращивание объемов. За последние четыре года количество проводимых в мире операций выросло на 40%. Причем новая растущая категория – мужчины. Что кардинального нового сегодня отрасль предлагает пациентам, особенно в сравнении с ситуацией 10 летней давно-сти, когда вы начинали практику?
Анна Боровикова (А.Б.): Отрасль развивается по спирали: то, что было на пике моды 10 лет назад, сейчас устарело, а то, что делали 20–30 лет назад, опять входит в моду, с использованием, правда, новых знаний и технологий. Например, 10 лет назад жир был супермодной темой, ему приписывалось решение всех возможных проблем – от восстановления объемов до улучшения качества кожи. Соответственно, популярностью пользовались две процедуры: липосакция, то есть удаление жира через небольшие проколы, и липофилинг – когда жир, наоборот, добавляется через другие проколы, корректируя контуры тела. Сейчас я делаю их сами по себе, по отдельности, редко, но зато часто включаю в более сложные, комплексные операции вроде пластики живота.
Еще 10 лет назад был тренд на минимизацию инвазивности. Разрезы становились короче, вмешательства – деликатнее, считалось, что задача хирурга – не оставить следов после операции. Сейчас обратный тренд: мы в погоне за более выдающимися результатами делаем более длинные разрезы, отслаиваем больше.
Алексей Тамаров (А.Т.): В пластической хирургии чем длиннее рубец и чем, соответственно, травматичнее было вмешательство, тем лучше окажется результат. Сегодня мы можем позволить себе 8 часовые операции (например, глубокие подтяжки лица) и длинные разрезы, потому что анестезия шагнула вперед, появились новые материалы, косметология научилась работать с рубцами. Мы больше знаем о тонкой анатомии, о выживаемости тканей. То, что 30 лет назад считалось возможным лишь в крупных институтах, и то с огромными рисками, сегодня делается в любой сертифицированной клинике пластической хирургии.
В пластической хирургии этические дилеммы, пожалуй, возникают чаще и встают острее, чем в других областях медицины. Что такое в этой связи быть хорошим пластическим хирургом?
А.Б.: Это значит быть добросовестным от начала до конца – не только за операционным столом, но и в кабинете, общаясь с пациентом. Пластический хирург обязан трезво оценивать свои возможности, осознавать, чего он может достичь, а чего нет, что может обещать человеку. Конкуренция за пациента огромная. Вполне нормально, что люди идут за красивой картинкой, но часто у них, к сожалению, нет понимания, что на пути к этой картинке послеоперационные тяготы, возможные осложнения. Если они будут для пациентки сюрпризом, ей будет очень тяжело, и результатом она, скорее всего, не будет довольна.
А.Т.: У себя в соцсетях я регулярно выкладываю фото с синяками, дренажами, иногда показываю раны. Так отсеются те, кто идет за «волшебством» и не понимает, что любая операция – это серьезное вмешательство в организм. Пластический хирург, как и любой другой, проливает кровь.
Мы стареем каждую секунду, но мозг помнит себя лет 5–7 назад и удерживает эту картинку до последнего. Когда изменения накапливаются и внешность совсем перестает совпадать с тем нашим образом, что есть у нас в голове, мы вдруг перестаем узнавать себя в зеркале. Задача пластического хирурга – привести изображение в гармонию с тем, как мы сами себя ощущаем.
Не сделать красиво в соответствии с какими-то стандартами, а так, чтобы после операции человек начал узнавать себя в зеркале и радоваться отражению.
А как вы поступаете, когда к вам приходят с запросом на кардинальные изменения природных черт и пропорций?
А.Б.: К нам с такой установкой обычно не приходят. У каждого хирурга своя аудитория. Наши пациенты ценят как раз то, что мы не перетягиваем, не делаем вульгарно. Если же запрос на кардинальные изменения прозвучал, то надо предупредить: нос, разрез глаз, тип фигуры – это наше врожденное, личностные индивидуальные особенности. Вы готовы от них отказаться? Зачастую человек отвечает: «Да, я от этой особенности страдаю всю жизнь». И тогда мы работаем ради лучшего. Но иногда он меняет мнение и решает скорректировать только возрастные изменения.
А.Т.: Мы не беремся менять пропорции тела и лица. Отговариваем от очень больших грудных имплантов, очень маленьких носов. Многое из того, что сегодня стало модным в соцсетях («лисьи глаза», кукольный носик), на че-ловеческом лице выглядит странно. И мы обязательно спрашиваем пациента про мотивацию. Если кто-то приходит за изменением формы носа, которая, как известно, не меняется в течение жизни, я уточняю: когда появилось желание прооперироваться? Если несколько дней назад, то перед тобой немотивированный пациент, который потом с той же легкостью передумает, но будет поздно.
А.Б.: Наш важнейший принцип – работать только с тем, что болит. Если человека беспокоит, например, складка на веке, то мы будем заниматься только ей, пусть у него и есть много других несовершенств. Но наши изъяны – это и наши особенности. Мне очень нравится, как стареют Мерил Стрип и Хелен Миррен. Они обе красивые женщины, хотя у них отнюдь не идеальная внешность с точки зрения обобщенных канонов.
А бывает, что пациентам не нравится результат, и они хотят «вернуть как было»?
А.Б.: Очень редко, но случается с имплантами: маленький процент пациенток ощущает их как инородное тело, они мешают – тогда мы их удаляем. За годы практики припомню пару случаев, когда не нравился новый нос.
Пластическую хирургию часто противопоставляют косметологии, особенно неинвазивной, без нарушения целостности кожи. А тренд на естественное старение сейчас набирает обороты. Косметологи – ваши конкуренты или партнеры?
А.Т.: Хирург и косметолог – идеальный тандем; мы так и работаем: регулярно отправляем пациентов к проверенным специалистам, а они – к нам (если понимают, что случай наш, а не их). Мы меняем анатомию, работаем с изменением контуров – убираем избытки ткани, с которыми не справится ни одна неинвазивная процедура. Но хирург ничего не может сделать с истинным старением, то есть с изменением качества кожи, а косметолог как раз способен тут на многое.
А.Б.: Хорошую косметологию не видно. Она ведь не про то, чтобы сделать губы объемнее, а про поддержание молодости кожи. Нам легче работать с пациентами, которые регулярно посещают косметолога: у таких заживает быстрее, эффект более выражен и лучше в долгосрочной перспективе.
Анна, вы пластический хирург во втором поколении: ваш отец, профессор Алексей Михайлович Боровиков, был одним из пионеров микрохирургии и пластической хирургии в СССР, во многом заложил основы специальности. Вы до сих пор оперируете вместе. Какие заветы и опыт он вам передал?
А.Б.: В пластической хирургии, как и в любой хирургии, без цехового подхода никак. Ты получаешь объем знаний в мединституте, когда проходишь специализацию, но потом тебе нужно «приклеиться» к какому-то опытному доктору. В нашей профессии по-прежнему как в Средневековье: надо побыть в роли подмастерья, набираться опыта, только стоя рядом с мастером, наблюдая, как он работает, повторяя за ним. Я училась в операционной, где работал отец, а окончив второй мед (РНИМУ имени Пирогова. – Прим. СГ), начала ассистировать ему. Это был, наверное, мой лучший выбор.
В России пластическая хирургия развивалась иначе, чем на Западе. Там она постепенно вырастала из хирургии травм и повреждений: врачи учились восстанавливать сначала функцию поврежденной части тела, а потом и эстетику. В СССР же все началось в 1970 х с микрохирургии – пересадки тканей с одной части тела на другую; хирург под микроскопом сшивает сосуды очень тонкими иглами, тончайшим шовным материалом. Отец действительно был членом первой в СССР микрохирургической команды во Всесоюзном научном центре хирургии. В 1990 е, когда многие государственные учреждения остались без поддержки, он начал практиковать и развиваться как эстетический хирург (как мы помним, пластическая хирургия состоит из реконструктивной и эстетической).
Параллельно в эстетическую хирургию ушли многие его коллеги: это был способ кормить семью, но и возможность развить в стране невероятно перспективное направление.
Ваша мама тоже врач. При таких родителях заниматься чем-то иным, не медициной, шансов практически не было?
А.Б.: С очень юного возраста я знала, что стану доктором, вопрос только каким. Сначала хотела быть кардиологом, потом травматологом – заниматься мелкими травмами кисти и т. д. Так как хорошо знаю английский, папа подкидывал мне работу (а какому студенту не хочется заработать!): сначала я переводила книжки по специальности, потом была переводчиком-синхронистом на профильных конференциях. Получается, я вошла в специальность не с основ, а с острия, пропуская через себя все то новое, что в ней появляется.
Алексей, у вас родители – дерматовенеролог и педиатр. Выбор профессии у вас тоже был предопределен?
А.Т.: Когда все разговоры в семье о медицине, то, конечно, твой путь во многом предопределен. Врачом я решил стать еще в школе, а хирургом – на втором курсе, когда во время практики к нам на занятия прямо в окровавленном халате пришел Владимир Сергеевич Кузьмин, преподаватель кафедры общей хирургии Ярославской медицинской академии. Я был впечатлен. Начал ходить с ним на общехирургические дежурства – это была экстренная хирургия, огромное на-пряжение. Потом нас, студентов, стали допускать к ассистированию на операциях.
И почему вы стали в итоге пластическим хирургом? В общей хирургии показалось тесно?
А.Т.: В 2007 году, когда я окончил академию, заниматься общей хирургией мне стало уже не так интересно – там действительно ограниченный набор методик. А в Ярославле была очень сильная школа пластической хирургии под руководством профессора Кирилла Павловича Пшениснова, и тот же профессор Боровиков приезжал с лекциями и мастер-классами. Я видел, что эта область дает огромные возможности для роста, там постоянно появляется что-то новое. Отдельная специальность «пластический хирург» в России появилась только в 2009 м, поэтому я окончил интернатуру по хирургии, потом пошел в ординатуру по челюстно-лицевой хирургии – это давало возможность делать реконструктивные операции, что меня очень увлекло. В 2012 году, как только это стало возможным, прошел переподготовку и стал сертифицированным пластическим хирургом.
А.Б.: А я попала во второй набор ординатуры по пластической хирургии, училась в 2013–2015 годах.
Но ведь пластические операции делали и в СССР. Кто же их делал, если не было такой специальности?
А.Б.: Эстетическая хирургия в Советском Союзе существовала в рамках просто хирургии – не было такого разделения по специальностям, такого дробления, как сейчас. Любой хирург мог освоить методики эстетической хирургии и работать. В 90 е хирурги не только общей, но и других специальностей начали заниматься эстетической хирургией ради заработка. Многие из них не жалели денег и времени, чтобы расти и развиваться в этой области: ездили на зарубежные конференции, например, но стандартов не было, никто не регламентировал и не проверял, что человек знает и умеет.
После того как минздрав учредил профстандарт, сформировалась образовательная база, людей начали обучать специальности: хирурги, гинекологи, травматологи проходили переподготовку и получали сертификат. В 2018 году появи-лось обязательное лицензирование клиник пластической хирургии: сегодня клиника должна соответствовать СанПиНам, операционная не может быть меньше определенного размера, прописаны четкие условия для лаборатории, рент-геновского обследования, переливания крови, а главное – появились требования к анестезиологии и реанимации.
А.Т.: Анна правильно говорит: в рамках обязательного медицинского образования невозможно научиться оперировать. Учась в ординатуре, я начал стажироваться у Алексея Михайловича; оперировал с ним четыре года, потом мы с Анной на два года уехали на стажировку в США. Это был полезный опыт: в России на тот момент, до принятия приказа, еще не было отработанной практики «выращивания» пластических хирургов из вчерашних студентов. Не было крупных специализированных клиник, где ты мог наблюдать, как хирурги по-разному делают одну и ту же операцию, участвовать в них, вести пациентов и на базе сотен кейсов понимать, какие методики стоит взять на вооружение, а какие отбросить. Сейчас в любой крупной клинике пластической хирургии операции поставлены на поток. Если молодые ординаторы попадут сегодня в такую клинику (например, центр косметологии и пластической хирургии «Госпиталь мира», где мы работаем), за пару лет они увидят несколько тысяч кейсов.
Анна, вы год назад сделали пластику живота – ушили мышцы и убрали кожу, растянувшуюся после рождения троих детей. Когда появился личный опыт проживания и восстановления после хирургического вмешательства, стало ли проще общаться с пациентами, объяснять им нюансы предстоящих операций?
А.Б.: Стало! Например, раньше, когда меня спрашивали про наркоз, я объясняла детали с чужих слов. А теперь с уве-ренностью сообщаю, что не заметила, как заснула, а проснулась – и все, операция закончена. Честно рассказываю про период восстановления, который действительно непрост, и про то, как сильно изменилась к лучшему моя жизнь после операции. Люди чувствуют, что это мой живой опыт, и успокаиваются, доверяют, настраиваются на лучшее. Тем более что меня оперировал муж и наша хирургическая команда – те же специалисты, которые будут работать с ними. А еще пациенты регулярно просят потрогать мой новый живот через костюм; и я, конечно, в таком тактильном контакте с результатами нашей работы им не отказываю.
